Находясь под впечатлением от книги "Случайная жатва" Джеймса Хилтона, я решила следом взяться за книгу Джен Стратер «Миссис Минивер», поскольку мне нравится фильм. К слову, Джеймс Хилтон работал над сценарием к этому фильму, потому я и надеялась на ещё один прекрасный роман. Увы.
Книга «Миссис Минивер» разительно отличается от фильма, я бы сказала что в фильме оставили только название и имена персонажей. В ней нет захватывающего военного сюжета, шпионов, Данкёрка или трагических смертей. Если фильм — это военная драма, то оригинальная книга — это сборник очень спокойных, я бы сказала скучных, коротких зарисовок (даже не рассказов) об обычной жизни английской семьи среднего класса.
Пишут, что Джен Стратер создала своего рода хвалебную песнь английскому образу жизни. Она хотела показать ради сохранения какого именно мира — с его чаем, каминами, вежливыми разговорами и семейным теплом — стоит жить и бороться. Именно поэтому книга имела такой колоссальный успех, люди увидели в миссис Минивер самих себя.
Вся книга посвящена тому, как миссис Минивер размышляет о вещах, которые знакомы каждому человеку: как приятно покупать новые вещи или возвращаться домой после отпуска, какое это удовольствие — выбирать новые книги или развешивать в доме новые шторы, о магии послеполуденного чая с вкусностями в кругу семьи. Большая часть книги — это наблюдения за мужем Клемом и тремя детьми (Вином, Джуди и Тоби). Автор с юмором описывает: поездку всей семьей к стоматологу; выбор рождественских подарков в последний момент и предновогоднюю суету; то, как дети быстро растут, уезжают в школы-пансионы и начинают смотреть на мир иначе; пикники в Шотландии и споры о том, как правильно водить машину. Всё это описание очень меня вдохновило и я подумала, что было бы неплохо почитать что-то милое и уютное, но оказалось у меня, с теми кто восхваляет эту книгу, разное понимание уютного сюжета.
Прежде чем свет увидела книга, это были зарисовки, которые печатались на страницах влиятельной лондонской газеты "Таймс". Они выходили в виде регулярной авторской колонки в "Придворной Хронике", знаменитом, историческом разделе газеты, посвященном жизни монарха, членов королевской семьи и высшего общества Великобритании. В 1937 году литературный редактор "Таймс" Питер Флеминг (кстати, родной брат Иэна Флеминга, автора книг о Джеймсе Бонде) пожаловался писательнице Джен Стратер на то, что придворная страница газеты стала невыносимо скучной. Она была переполнена протокольными новостями о королевской семье и однообразными заметками читателей о дикой природе — например, о поведении дятлов или горностаев.
Писательница придумала фамилию Минивер всего за один час, и в эту фамилию заложен некий смысл. Эта фамилия не была настоящей, существующей в Англии. Слово «miniver» (на русский язык переводится как горностай или беличий мех) имеет историческое и символическое значение. В средневековой Англии словом «минивер» называли дорогой, чистейший белый мех (чаще всего горностая или сибирской белки), которым подбивали парадные мантии королей, высшей знати и судей для официальных церемоний. Выбирая это слово, автор намекала на скрытое благородство души своей героини. Миссис Минивер — обычная женщина из среднего класса, но её внутренний мир, её ценности, доброта и чистота — истинно королевские.
Флеминг попросил Стратер придумать вымышленную фамилию, которая обязательно должна была начинаться на букву «М» и звучать приятно для английского уха, но при этом не принадлежать ни одной реальной британской семье. Джен Стратер вспомнила термин из геральдики и истории костюма — так родилась миссис Минивер. В итоге вымышленное слово стало настолько популярным, что во время войны в США вывели новый сорт ярко-красных роз и назвали его «Минивер» в честь полюбившейся всем героини.
6 октября 1937 года в свет вышла самая первая колонка — «Миссис Минивер возвращается домой». Она вышла без указания имени автора, под скромной подписью «От корреспондента». Колонка произвела фурор. Британцы, уставшие от тревожных политических новостей из Европы, нашли в этих зарисовках спасительный островок домашнего уюта. Новые колонки стали выходить каждые две недели. Редакция «Таймс» была завалена мешками писем от читателей. Люди были абсолютно уверены, что миссис Минивер — это реально существующая женщина. Ей присылали рецепты пирогов, спрашивали адреса её портных и советовали какую марку машины лучше купить её мужу Клему.
Всего с октября 1937 по сентябрь 1939 года (вплоть до момента, когда Великобритания объявила войну Германии) Джен Стратер написала 36 таких газетных очерков. Издатели начали охоту за правами на книгу уже после выхода второй колонки. В октябре 1939 года, спустя всего месяц после начала Второй мировой войны, все колонки были собраны под одной обложкой и выпущены отдельной книгой, которая мгновенно стала международным бестселлером. Именно эту газетную подшивку Голливуд позже выкупил, чтобы превратить в великий агитационный фильм. И это тот случай, когда мне больше нравится фильм, чем книга. Чуть ниже я делюсь переводом первых двух колонок, чтобы было понятно о чем идет речь. Для меня осталось загадкой что такого невероятного было в первой колонке, что британцы впечатлились и захотели продолжения. И тем более, почему после выхода второй колонки издатели поняли, что это шедевр.
Миссис Миннивер в сознании миллионов (особенно после выхода оскароносного американского фильма 1942 года) была символом безупречной британской стойкости, образцовой женой, матерью и хранительницей домашнего очага. В реальности Стратер вовсе не была «идеальной домохозяйкой». Она страдала от тяжелейших депрессий, имела сложные, далекие от идеала отношения с собственными детьми и нанимала нянь, чтобы отдохнуть от материнства.
В книге миссис Миннивер счастлива в браке со своим мужем Клемом. В реальной жизни брак Джен Стратер с Тони Мэкстоном Грэмом давно был на грани. В разгар войны она страстно влюбилась в венгерского беженца Адольфа Плачека. Однако статус «миссис Миннивер» обязывал её поддерживать патриотический образ. Она была вынуждена годами скрывать этот роман, путешествуя по США с лекциями как неофициальный посол британского духа патриотизма, что доводило её до эмоционального истощения.
Джен Стратер была убежденной атеисткой (хотя парадоксальным образом писала талантливые христианские гимны). Ей было некомфортно в роли благочестивой и традиционной женщины, которую в ней хотели видеть читатели. В итоге идеальная героиня стала для Джен Стратер золотой клеткой. Публика категорически отказывалась видеть в писательнице живого, сложного, сомневающегося и глубоко несчастного человека, требуя от неё вечного соответствия идеалу с газетных страниц.
Джойс Энстратер, настоящее имя писательницы, родилась в Лондоне в 1901 году в обеспеченной семье высшего класса. Её мать тоже была писательницей, а отец был шотландским политиком.
В 1923 году она вышла замуж за страхового брокера в знаменитой корпорации "Ллойдс" Энтони Мэкстона Грэма, у них родилось трое детей. Он был типичным представителем британского высшего класса, консервативным и сдержанным человеком. Во время Второй мировой войны он ушел на фронт в звании офицера и попал в итальянский плен на пять лет. Брак пары фактически распался еще до войны. Именно образ Энтони лег в основу образа Клема Миннивера — идеального мужа героини. Стратер развелась с мужем в 1947 году.
В Нью-Йорке она страстно влюбилась в еврейского беженца из Вены, историка искусств Адольфа Плачека, который был на 12 лет моложе неё. Она тайно жила с ним, пока её муж находился в плену, а сама она со сцены вещала об «идеальной британской семье».
После невероятного психологического напряжения военных лет Джен накрыла тяжелейшая клиническая депрессия (она называла эти периоды «Джунглями»). Одно из обострений привело к тому, что писательница провела 5 месяцев в психиатрической клинике.
В 1945 году её муж вернулся из плена. Ей пришлось сделать мучительный выбор: она вернулась в Англию, но поняла, что прежней жизни нет. В 1947 году они развелись, как я писала выше. В 1948 году Стратер вернулась в Нью-Йорк и наконец вышла замуж за своего любимого Дольфа Плачека. Однако их семейное счастье продлилось всего 5 лет. У Джен обнаружили рак груди.
20 июля 1953 года Джен Стратер умерла в Нью-Йорке в возрасте 52 лет. Её прах перевезли на родину в Англию.
Наибольшую известность среди внуков Джен Стратер получила её внучка Исенда Мэкстон Грэм (дочь младшего сына писательницы). Именно она вернула имя своей знаменитой бабушки из забвения и восстановила историческую справедливость, написав биографию своей бабушки под названием «Настоящая миссис Миннивер: Жизнь Джен Стратер». Она первая открыто и с огромным сочувствием рассказала миру о том, каково это — быть женщиной, которую заживо похоронили под вымышленным идеальным образом. Она описала депрессии бабушки, её тайную любовь, разрушенный брак и трагическую борьбу с раком.
Ниже мой перевод первых двух глав книги. На мой взгляд, они не только скучные, но и какие-то бессмысленные, нет никакого сюжета, каждая глава (зарисовка) обрывается и следующая рассказывает уже о чем-то другом. Все их объединяет лишь тот факт, что они рассказывают об одной и той же семье. Буду рада услышать ваше мнение, если кто-то вообще умудряется найти мой блог на просторах интернета:)
"Миссис Минивер возвращается домой"
Как же это прекрасно, думала миссис Минивер, кивая на прощание цветочнице и неся по улице большую охапку хризантем с каким-то торжественным восторгом, словно это был рог изобилия; до чего же было приятно снова оказаться дома, убрать воспоминания о лете, как старые вещи по коробкам, и вернуться к повседневным делам, которые пришлось прервать ради отпуска (этого совершенно лишнего перерыва в жизни). Нельзя сказать, что ей не нравился отпуск, но она всегда чувствовала — и это, пожалуй, было мерилом её своеобразного счастья — некоторое облегчение, когда он заканчивался. Повседневная жизнь приносила ей столько радости, что она почти боялась сделать шаг в сторону, чтобы однажды вдруг не оказаться в положении, когда вернуться назад уже невозможно. Вдруг чары рассеются, и эту атмосферу уже никогда не удастся вернуть.
Но, по крайней мере на этот раз всё обошлось. Вот и её дом — всё такой же аккуратный и приветливый. Он показался впереди, едва она повернула за угол площади. Постороннему человеку его маленький оштукатуренный фасад показался бы точно таким же, как и все остальные, — как невозможно отличить в отаре одну овечку от другой. Но для неё он был особенным, неповторимым: чуть светлее дома слева, чуть темнее дома справа, с одной отвалившейся гипсовой розеткой над входной дверью и едва заметно покосившимся балконом второго этажа. А вот и сквер. Листва на деревьях была всё такой же густой, как и в августе, когда она уезжала. Но если в августе их зелень была тусклой, однообразной и тяжелой, то теперь, тронутые первыми ночными заморозками, листья подсохли и заиграли новыми, прекрасными красками. Она легко и быстро шла по скверу. И вдруг осознала, почему быть женщиной за сорок ей нравится гораздо больше, чем быть женщиной за тридцать. Это как разница между августом и октябрем, между душной тяжестью позднего лета и бодрящей прохладой ранней осени; разница между завершением старого жизненного этапа и началом нового.
Она подошла к крыльцу. Ключ мягко, как по маслу, повернулся в замке. Именно такие мелочи и запоминаются в доме: не размеры комнат и не цвет стен, а то, какая на ощупь дверная ручка или выключатель, какова форма и текстура перил, когда на них ложится ладонь. Эти мимолетные, почти интимные прикосновения — ведь именно в возвращении к ним и кроется весь смысл возвращения домой.
Наверху, в гостиной, ярко горел небольшой камин, и всё же солнце, заливавшее комнату через открытые окна, пригревало по-настоящему. Всё было идеально: она словно застыла во времени между летом и зимой, наслаждаясь самым лучшим, что было в обоих временах года. Она сняла обертку с хризантем и поставила их в квадратную стеклянную вазу — прямо перед окном, так чтобы солнце просвечивало сквозь них. Это были крупные, похожие на пушистые шапки хризантемы бордового цвета с закрученными лепестками. Их красота казалась благородной и величественной. А что касается их аромата, — подумала она, зарывшись носом в ближайший цветок, — то он был чистейшим воплощением её собственного настроения. В нём соединилось всё, что казалось ей радостным, пьянящим и терпким в этой погоде, в её жизни, в её возрасте и в самом времени года. О да, октябрь определенно подходил ей больше всего. Для древних римлян, как ей пришлось выучить в школе, он был восьмым месяцем; в наши дни официально считается десятым. Однако для неё он всегда был первым — настоящим Новым годом. А та утомительная январская суета была не более чем пустой формальностью.
Наконец она отошла от окна. На её письменном столе лежали письма, пришедшие этим утром. Карточка с приглашением на показ мод; приглашение на охоту для Клема; два званых ужина; три вечеринки с шерри; весьма заманчивое объявление о концертах камерной музыки; и письмо от Вина из школы — он просил прислать его зонт, фотоаппарат и перьевую ручку (которая, вообще-то, сильно текла). Но сегодня даже это не могло испортить ей настроение.
Она слегка поправила поленья в камине — в основном ради удовольствия подержать в руке стальную кочергу с рифленой ручкой — и села рядом. Стол уже был накрыт к чаю: там были сандвичи с мёдом, хрустящие «бренди-снэпсы*» и маленькое миндальное печенье «ратафия*»; а ещё она точно знала, что скоро принесут "кра́мпеты*".
*прим. Бренди-снэпс (вот тут есть рецепт на русском) — это английская классика, они представляют собой ажурные карамельно-имбирные трубочки из тонкого хрустящего сахарного теста примерно 10 см длиной и 2 см в диаметре. При подаче их часто наполняют взбитыми сливками. Вопреки названию, алкоголя (бренди) в оригинальном рецепте нет, а название пошло от слова branded (обожжённый, из-за тёмного цвета карамели).
*прим. Ратафия — это традиционное маленькое, круглое печенье с насыщенным миндальным вкусом, популярное в Великобритании со времен Георгианской и Викторианской эпох. Оно обладает легкой текстурой: хрустящее снаружи и более мягкое внутри. По своей сути и составу оно является прямым историческим предком современных макаронов и ближайшим аналогом итальянского печенья амаретти.
*прим. Крампеты - это знаменитая круглая английская выпечка из дрожжевого теста. Крампеты пористые, как губка, их подают очень горячими, обильно полив сливочным маслом, которое полностью впитывается в эти поры.
На скамеечке у камина лежали три новые книги из библиотеки. Они выглядели совершенно нетронутыми. К их ярким бумажным обложкам еще ни разу не прикасались руки других читателей. Часы на каминной полке очень тихо и точно пробили пять раз. С реки донёсся гудок буксира. Внезапный порыв ветра принёс в открытое окно резкий, ни с чем не сравнимый запах костра. Пазл был почти собран, не хватало лишь одного последнего кусочка. И вдруг с другого конца сквера донёсся знакомый звук шарманки, которая по средам всегда наигрывала вальс „На прекрасном голубом Дунае“, рассыпаясь сотней фальшивых трелей и арпеджио. И миссис Минивер с тихим вздохом облегчения позвонила, чтобы подавали чай.
"Новая машина"
Миссис Минивер проснулась однажды утром с предчувствием беды — с осознанием того, что этот день готовит ей нечто пугающее. Это не было невыносимой тяжестью, вроде хирургической операции или проводов лучшего друга, уезжающего жить в Тасманию; но это не было и чем-то совсем пустяковым вроде заседания комитета или чаепития с глухим дядей: это было своего рода предчувствие беды в полусреднем весе.
Поначалу это озадачило ей. Насколько она знала, на этот день у неё не было запланировано никаких встреч — ни приятных, ни неприятных, а это уже само по себе было хорошо. Быть абсолютно свободной целый день — значит на один день стать бессмертной: согласно китайской пословице*, она должна была чувствовать себя подобно божеству. Но эта едва заметная, тупая тревога никак не отпускала и продолжала ныть внутри.
*прим. Существует реальная китайская мудрость, которая гласит: «Кто один день проживет в праздности и покое, тот на один день станет бессмертным». В китайской культуре бессмертные (сянь) — это мифические мудрецы, живущие в горах. Они свободны от мирских забот, стресса и обязательств. Они не стремятся к богатству, чинам и славе. Мудрецы поняли, что погоня за успехом — это ловушка, которая отнимает жизненную энергию. Они не борются с течением жизни, а плывут по нему. Они действуют естественно, без насилия над собой и миром.
В проеме двери показалась голова Клема, взъерошенная после ванны. Уже не в первый раз она мысленно порадовалась тому, что вышла замуж за человека, чье лицо за последующие шестнадцать лет совместной жизни стало скорее ироничным, чем лоснящимся. Распознать это в молодости нелегко, когда контуры скул еще чётко очерчены и легко могут измениться. Эти прекрасные, поджарые, высокие юноши к сорока пяти годам так часто раздавались вширь и превращались в подобие театральных церковных старост*.
*прим. Англиканский церковный староста в английской литературе и театре — устоявшийся стереотипный персонаж. Его традиционно изображают как напыщенного, излишне серьезного, толстого, краснощекого и самодовольного мужчину средних лет, потерявшего всякую юношескую привлекательность и живость ума.
Но ей повезло — или же сработало чутье: Клем старел красиво. Пожалуй, главное — это не добиться слишком больших успехов в слишком раннем возрасте*.
*прим. Клем не был успешным баловнем судьбы в юности. Ему, скорее всего, приходилось много работать, сомневаться, искать решения и преодолевать трудности. Из-за этой постоянной умственной и жизненной активности его мозг оставался гибким, а характер — сильным. На его лице отражалась не сытая скука, а живая мысль, скепсис и юмор. Именно поэтому его лицо с годами стало ироничным, а не лоснящимся.
Однако в данный момент выражение его лица было каким угодно, только не ироничным.
«Она должна быть здесь к девяти», — с нетерпением сказал он и исчез.
Тут миссис Минивер разом всё вспомнила и внутренне содрогнулась. Она почувствовала тревогу, но тут же одёрнула себя, понимая, что её тревога необоснованна, и попыталась доводами рассудка заглушить это чувство. Новая машина — это то, чему стоит радоваться; им уже давно пора было её сменить. Старушка «Лидбеттер» уже дошла до того состояния, когда помочь ей мог только дорогостоящий капитальный ремонт: в салоне появился пугающий запах выхлопных газов, непонятные звуки и неистребимые сквозняки; Клем ужасно уставал за рулем во время долгих поездок. А неделю назад, когда Клем, вернувшись прямиком с автомобильной выставки, весь вечер напролет счастливо листал каталоги, она поняла: дело решено. Её привычная позиция — будто новая машина им не так уж и нужна — явно стала неубедительной, и на этот раз она даже не могла прибегнуть к излюбленному доводу об экономии. Теперь они вполне могли себе это позволить. Проекты Клема по застройке нового жилого квартала были утверждены; к тому же был загородный дом Вандерхупов — настоящий лакомый кусочек. И потом, эта сцена с небольшими изменениями разыгрывалась между ними уже много раз, и они оба прекрасно знали, что причиной её неизменного нежелания покупать новую машину была вовсе не бережливость, а сентиментальность. Она просто не могла вынести мысли о той минуте, когда старую машину увезут со двора.
Миссис Минивер теряла голову, когда дело касалось неодушевленных предметов. Однажды на аукционе она яростно торговалась за лот, заявленный как: «Двенадцать кухонных стульев, а также маленькая плетеная корзинка для ножей». Клем, зная размеры их кухни, стал отчаянно подавать ей знаки из другого конца зала. Она прекратила торговаться, и лот ушел с молотка кому-то другому по завышенной цене, к искренней радости, но и к полному недоумению аукциониста.
«Ты перепутала номера лотов, да?» — спросил позже Клем.
«Нет», — виновато призналась она. «Мне ужасно жаль. Всё из-за этой корзинки для ножей. Я вдруг подумала как же это прискорбно — быть недостаточно важной, чтобы удостоиться отдельного лота. Вот так просто болтаться в качестве дополнения к каким-то кухонным стульям. Клем, подумай сам — маленькая плетеная корзинка для ножей…».
Что до автомобилей, то они находились у неё в отдельной категории — где-то посередине между мебелью и собаками. В её случае речь вовсе не шла о «жалком заблуждении». Она не тешила себя иллюзиями, будто у машин есть душа или разум (хотя, если посмотреть, какими разными бывают даже сошедшие с одного конвейера машины, то любого человека можно простить, если он поверит, что они обладают хотя бы зачатками темперамента). Нет, всё дело было исключительно в антураже. В наши дни автомобиль стал настолько неотъемлемой частью жизни — он служил визуальным и звуковым фоном для стольких мыслей, чувств, разговоров и решений, — что обрел статус как минимум еще одной комнаты в доме. Расстаться с ним, несмотря на все его недостатки, означало потерять привычную часть декораций повседневной жизни.
Она встала и включила воду, чтобы набрать ванну. Даже сквозь шум льющейся воды ей было слышно, как старушка «Лидбеттер» въезжает на площадь - каждое утро ровно без пяти девять её пригонял служащий из гаража. Она прислушалась: вот послышался скрежет переключения передачи, когда машина прибавила ход за углом, затем — визг тормозов, рокот заглохшего мотора, хлопок двери и удаляющиеся по площади шаги шофёра. Это и впрямь нелепо — так сильно переживать, подумала она и насыпала в воду лишнюю горсть соли для ванны, надеясь на это совершенно бесполезное противоядие от тоски. Почти сразу же послышался звук подъезжающего автомобиля — ровное, мощное урчание, а затем тихий звук открывающейся и закрывающейся тяжелой, плотно прилегающей двери. Затем раздался голос Клема на площади, и послышались шаги Джуди, пританцовывающей на тротуаре. Это было невыносимо. Старых лошадей, которых отправляют "на пенсию" в загон, можно изредка приходить и навещать. В крайнем случае им давали легкую работу — толкать газонокосилку, предварительно обув копыта в круглые кожаные башмаки*, чтобы не портить траву. Но эта система обмена старых вещей на новые...
*прим. Это не художественная выдумка, а реальный исторический факт из жизни английских поместий XIX — начала XX века. Газонокосилки тогда были огромными и тяжелыми, их тащили лошади. Чтобы подковы тяжелого животного не портили, не мяли и не срезали ухоженный, дорогой английский газон, на копыта лошадям надевали специальные огромные круглые кожаные ботинки.
Комментариев нет:
Отправить комментарий